Прошло больше года как у нас с мужем родились двойняшки. Наверное, пришло время вспомнить и рассказать об этом. Извините за излишнюю подробность, но очень хочется вспомнить всё в мельчайших подробностях, потому что по прошествии года, кое-что начинает забываться. А мне кажется, что такие переломные моменты в жизни нужно «документировать для потомков».

После девяти лет жизни с мужем, я наконец-то осознала, что пора обращаться к врачам (беременность не наступала ни разу). Все эти годы работала, училась. В августе 2000 года первый раз приехала в клинику Ма-Ма, а 13 ноября 2000 года после гормональной подготовки было проведено ЭКО. Забеременеть я, конечно, хотела, но то, что это произойдёт так быстро не ожидала (всё получилось с первой попытки при среднестатистической вероятности ~ 30% ). Как сказала потом моя мама: «Ваши дети очень давно хотели появиться на свет, поэтому всё и получилось так быстро.»

То, что у нас будет двойня я узнала почти сразу – на третьей или четвёртой неделе на первом УЗИ. Позвонила мужу, мне показалось, что он вообще никак не отреагировал на это известие (потом поняла, что просто он так же, как и я не был готов к новой роли). Я была в восторге, потому что лет с 10-11 мечтала родить двойняшек.

Все предписания врача, я выполняла очень скурпулёзно, поэтому мне удалось избежать некоторых очень неприятных последствий ЭКО, и в итоге беременность «удержалась». Однако первый триместр прошёл под угрозой выкидыша (микроотслойка плаценты). На восьмой неделе мне предложили лечь на сохранение, но я ограничилась недельным постельным режимом дома (ненавижу больницы). За эту неделю я сформулировала для себя основной принцип поведения в состоянии беременности: «Беременность это не тяжкая болезнь, а продолжающаяся активная жизнь с некоторыми разумными ограничениями.»

Посему работать я не бросала ни на день (ни до не после родов). До седьмого месяца ездила в офис каждый день, а когда стало тяжело ходить, перевезла свой компьютер домой, и ездила в офис 2-3 раза в неделю. Конечно же, без помощи и поддержки коллег и родных это было бы невозможно. Самое главное , что работа и полноценное общение отвлекали от желания поныть и раскиснуть.

Что запомнилось и поразило в первом триместре:
Во-первых, то ощущение чуда, когда на втором УЗИ (в восемь или девять недель) доктор продиктовал вслух размеры моих детишек и начал с восторгом (как ни странно для врачей это тоже чудо) показывать мне их сформировавшиеся сердечки, позвоночники, ножки, ручки и т.п. После того как я вышла из кабинета, поблагодарила Бога, что не пришлось мне в жизни делать абортов.
Во-вторых, ощущение одновременно удивления и жалости к себе, когда я обнаружила на шестой неделе, что у меня напрочь исчезла талия, хотя сама я не поправилась, а даже наоборот.
В-третьих, смешанное чувство ожидания, страха и любопытства перед токсикозом, являющимся «основным» для окружающих признаком беременности, который так и не наступил.

Во втором триместре чувствовала я себя отлично. На двадцать первой неделе при очередном УЗИ, на которое я попала подняв на уши всю ЖК (мне показалось, что дети не шевелятся), я узнала, что будут у нас и мальчик, и девочка. Об этом я мечтала втайне даже от самой себя.

Рассудком я понимала, что во мне живут ещё два разных человечка, но душой воспринимала нас троих, как единое целое. И это ощущение цельности, но в то же время осознание автономности личности каждого из нас троих, никак не укладывалось в голове. А свой различный характер и несогласие с некоторыми моими действиями мои детки показывали уже в животе.

Несмотря на уверения моего гинеколога, которая на 31-й неделе сказала, что рожать мне на 35-36 неделе, в лучшем случае, родить я хотела на 40-й неделе, т .е. 7 августа 2001 года накануне дня рождения мужа. Но на седьмом месяце поняла, что вряд ли это получится. Обе плаценты стали стариться очень быстро, и хотя доплерометрия на тот момент была хорошая, внутренне я была готова к тому, что детям лучше быть недоношенными, чем мучиться гипоксией у мамы в животе.

Это и определило основной критерий поиска роддома. Там должно было быть обязательно реанимационное детское отделение для недоношенных детей. Приступив к поискам в мае 2001 года, я с ужасом поняла, что в июле-августе закрываются «на мойку» практически все подходящие мне роддома. Поэтому я составила график, в какую неделю июля-августа в какой роддом меня надо везти в случае чего.

Июнь стал самым тяжёлым, началась жара. Больше всего запомнилось чувство дикого раздражения на то, что ни ночью ни днём поспать более 1,5 – 2-х часов непрерывно невозможно из-за постоянной беготни в туалет пописать и непрекращающегося довольно болезненного зуда живота, растягивающегося слишком быстро. Ноги отекали жутко (пришлось покупать тапочки типа «прощай молодость»), давление 100 на 140 практически постоянно, в больницу не легла под расписку. Была на 100% уверена, что ни детям, ни мне там лучше не будет (прежде всего без свежего воздуха), а таблетки пить я и дома могу.

Работаю я главным бухгалтером, поэтому для меня очень чётко существует поквартальное разделение года. Второй квартал заканчивается 30 июня и до 30 июля надо сделать отчёт и сдать его во все необходимые инстанции. Поэтому, подгоняя все дела, в пятницу 29 июня я была на работе. Водитель привёз меня домой в семь вечера. В сотый раз пошла в туалет, и обнаружила, что пробка отошла (кровянистые выделения). Испуг (дома одна), радость (наконец-то) и хладнокровное спокойствие (действовать надо быстро) – череда эмоций, промелькнувших в течение 5-ти секунд. Позвонила мужу, чтобы ехал быстрее домой и отвёз меня в роддом (скорую не вызывала, потому что увезли бы совсем не туда, куда мне надо). Позвонила маме, чтобы пришла помочь собраться. Начала собирать вещи, списка у меня не было. Прислушиваюсь к себе, вроде бы ничего не происходит.

Мама пришла, нервничает в 10 раз больше меня. Муж застрял в пробке (пятница, лето, все едут из Москвы), тоже психует. Приехал в десять вечера. За 30 минут доехали до 8-го роддома г. Москвы. В приёмном покое молоденькая медсестра, недовольна, что приехали сами (из Московской области). Мне приходится рассказывать душещипательную историю о том, что приехала с работы, которая действительно находится недалеко (не очень то и соврала могла бы приехать и с работы). Полезла на кресло, шейка матки раскрылась на 2 см.

Взвесили – 90 кг, поправилась за беременность на 18 кг. В предродовое отделение разрешили взять сотовый телефон и больше ничего. Кафельная комната с двумя клеёнчатыми кушетками. Постелили простынь, дали подушку, поставили капельницу с магнезией, монитор. На мониторе не хватило проводков, чтобы прослушать сразу обоих детишек, поэтому слушали по очереди, измазали весь живот гелем. В два ночи привезли женщину со схватками. В пять утра вкололи мне димедрол, чтобы поспала, но я настолько была «не в своей тарелке», что не поспала за всю ночь ни минуты. В восемь утра пришла Зав. Отделением Наргиза Константиновна, окропила меня святой водой, перекрестила. Это было очень неожиданно, не вязалось с окружающей казённой атмосферой.

До 11 часов утра было непонятно, будут кесарить или сохранять, поэтому есть не давали. К 12 часам перевели в паталогию и наконец-то накормили. Соседкой по палате оказалась девчушка лет 18, сама ещё ребёнок. Эта неделя была скучная, нудная, очень тяжёлая – жара 30 градусов, ни капли дождя, во дворе роддома укладывали новый асфальт (дым, шум), ежедневные капельницы по 2-4 часа, анализы, УЗИ и т.д. и т.п.

В четверг 5 июля заключили контракт, оплатили деньги, пришла мой хирург Ольга Борисовна (похожа на жену Малинина) обсудить плановое кесарево сечение ориентировочно 25 июля. Мальчик всю беременность находился в тазовом предлежании, но шанс родить самой ещё оставался. В пятницу 6 июля я собиралась выписываться домой на неделю-другую (раскрытие шейки матки остановилось полностью), но проснувшись утром мне не понравилось наступившее затишье в животе. Ольга Борисовна отправила на УЗИ и монитор. По реакции врачей и задорному предложению Ольги Борисовны резать меня прямо сейчас, поняла, что дела у детей не очень, кроме того девочка моя тоже приняла тазовое положение. Первая мысль: «Наконец-то!»; но потом пришёл страх и за детей и за себя. Обдумывая вопрос наркоза, я поняла, что совершенно не хочу видеть, что со мной будут делать эскулапы, а больше всего боялась (наверное, подсознательно) не услышать крик своих детей. Поэтому попросила сделать общий наркоз, но врач объяснила, что эпидуральный наркоз намного лучше для детей. Я согласилась на эпидуралку.

Итак, на 36 неделе должны появиться на свет мои детки (имён мы из-за суеверных соображений с мужем не придумали, так же как и не приготовили никакого «приданного»). В лихорадочном возбуждении позвонила мужу, маме, брату, друзьям. Около 14-00 в палату привезли каталку. Медсестра велела раздеться, намотала на ноги ниже колен эластичные бинты (до сих пор не знаю зачем), накрыла простынёй. Привезли в операционную примерно в 14-30. Поразило меня то, что операционный стол очень маленький, а столы для инструментов очень большие и похожи на алюминиевые прилавки для кастрюль в общепитовских столовых. Меня разложили на столе. Пришёл анестезиолог (пожилой мужик, с волосатыми руками). Очень долго причитал, что я крупная женщина и позвоночник прощупать сложно, да и спину выгнуть нормально я не могла (живот мешал), кроме того боялась упасть с этого узенького столика. Наконец-то анестезиолог поставил все свои иглы и катетеры – ввёл лекарство (по позвоночнику разлился холодок), в руку тоже поставили катетер (стали вводить какие-то препараты). Подключили операционный монитор (пульс, давление и что-то там ещё). Через некоторое время дядька с волосатыми руками начал колоть мне иголочкой низ живота и ноги, оказалось что я чувствую даже прикосновение тупой стороной иголки. Ввели ещё одну дозу – ноль эмоций, чувствительность та же. Поворачиваясь с боку на бок в очередной раз, я поймала в ладошку свой крестик (порвалась цепочка), который по недосмотру медперсонала остался у меня на шее. В итоге приготовились делать общий наркоз и тут начались «чудеса», о которых с недоумением вспоминаю до сих пор, а в тот момент я ничего не поняла.

Сначала с меня сняли монитор, убежал анестезиолог, а в течение 30-ти минут в операционной не осталось никого. Примерно минут через 40 зашла медсестра и сообщила, что если бригада осовбодится может быть кесарево мне сделают сегодня, надо лежать и ждать. Ещё через час прибежал анестезиолог и вытащил все причиндалы из позвоночника и убежал, не сказав ни слово. Я смогла лечь на спину и немного отдышаться. Бригада не освободилась, а про меня вспомнили только около восьми часов вечера. (Потом муж выяснил, что в это время привезли женщину, наглотавшуюся какой-то дряни, чтобы избавиться от ребёнка, и у неё началось сильнейшее маточное кровотечение, а анестезиолог по-причине пятницы был только один). Всё это время я скрюченная лежала на столе и ждала. Несмотря на кафель дышать было нечем (духота, градусов 30). Слезть самой со стола мне не приходило в голову (вдруг сделаю что-нибудь не так). В восемь вечера меня отвели в предродовую палату, пообещав, что прокесарят завтра. Самое страшное было то, что дети шевелились совсем слабо, и я настояла, чтобы поставили монитор. Монитор поставили (проводки на этот раз были все), но оказалось что одного ребёнка слышно, а другого очень плохо, потому, что он «спрятался» за первым и поймать его сердцебиение было трудно (а может быть меня так пытались успокоить). Ночь я провела точно так же как и в прошлую пятницу при поступлении в роддом, т.е. не спала ни минуты. Все мои вещи, в т.ч. и телефон остались в палате, и принести мне его никто не спешил, поэтому позвонить никому я не могла. Ужинать и завтракать мне не давали по причине предстоящей операции, а я уже и не просила, поскольку была на грани нервного срыва. Потом со слов мужа я узнала, что после моего дневного звонка 6 июля и до вечера следующего дня 7 июля никакой информации обо мне ни он, ни моя мама получить не могли ни по телефону, ни лично (представьте их состояние).

С нетерпением дождалась следующего утра. Где-то около 12-30 меня опять повезли в операционную, когда меня положили на стол, скажу честно меня протрясло. Дальше всё происходило очень быстро. Очнулась я резко, от того, что болел язык, а не живот, (когда вставляли трубку для наркоза в рот, раскрошили зуб и осколками изрезали весь язык). Глаза я не открывала, постепенно осознавая внешний мир. Привёл в чувство меня голос мужа. Сергей прорвался ко мне в послеоперационную палату, он сказал мне, что девочку уже видел, а мальчик находится в реанимации и к нему не пустили. В тот момент эмоций не было никаких, я сама себе удивилась.

Муж ушёл, я стала ощупывать себя, живот превратился в желеобразную массу, задница, извините, плавала в луже крови. Не повернуться, не привстать я не могла, но кровать была оборудована специальным поручнем, висевшим над головой, с помощью которого можно было хоть как-то шевелиться. Девушка медсестра не отходила от меня всю ночь, несколько раз подмыла (извините за физиологические подробности), но тогда я чуть не расплакалась от ощущения чистоты. Наутро взяли все анализы, оказалось, что гемоглобин ниже нормы больше, чем в два раза, хотя кровопотеря всего 900 гр, меня утешило только то, что у деток анализ крови был прекрасный.

Когда меня перевели в послеродовое отделение, пришёл детский врач и сообщил, что девочка родилась первая в 13-05, но задышала и заорала не сразу (её «раздыхивали» мешком «амба»), вес 2460, рост 47 см, сейчас чувствует себя хорошо; мальчик родился в 13-07, вес 2520, рост 47 см, самостоятельно не задышал захлебнулся околоплодными водами (???), находится в реанимации на искусственной вентиляции лёгких (ИВЛ), давление нестабильное, состояние критическое (!!!). Но в реанимацию меня отвели, эта картина перед глазами стояла у меня ещё долго: мой малыш лежал под прозрачным колпаком кювеза, отёчный, утыканный трубочками – трубочки были везде в ручках, ножках, головке, пупочке и даже в писе. Врач терпеливо и спокойно, не взирая на мои слёзы, объясняла какие препараты и зачем ему вводят, но соображала я слабо, поэтому ничего не могла запомнить.

Девочку мне принесли первый раз кормить в понедельник 9 июля, она была настолько слабенькая, что сосать почти и не смогла (впоследствии я так и не приучила её к груди, она высасывала не более 3 гр).

Во вторник 10 июля мне сказали, что ИВЛ больше делать нельзя, кровь перенасыщается газами, поэтому в любом случае с аппарата будут снимать, ребёнок или задышит сам или нет. Весь день я промучилась в ожидании. Девочку приносили каждые три часа, но после кормления в 18-00 её не забрали в детское отделение. Я сходила с ума – я не могла бросить дочку, но мне надо было увидеть сына. В итоге, устроив медперсоналу истерику (потом мне было стыдно), я в 22-00 попала в реанимацию. Зав. детским реанимационным отделением Ирина Алексеевна отругала меня за истерику, и спросила как мы назвали сына, при мне сняв последние трубки. Мой мальчик дышал сам, а я никак не могла унять слёзы. Красным фломастером на бирке кювеза она написала Миша Липилин. Имена мы с мужем не смотря ни на что, к тому дню уже выбрали (по святцам именины 25 июля у Михаила и Марии).

12 июля, в четверг, детей увезли в детское отделение больницы (находится на другой улице), и увидела я их почти через две недели. Всё это время муж ездил и ко мне, и к детям, доставал какие-то суперпрепараты для Миши (пневмония после ИВЛ), привозил лекарства мне. Я в свою очередь добросовестно старалась цедиться (с иглой катетера в вене, поскольку его не вытаскивали сутками) каждые три часа, но молоко забирали очень нерегулярно, иногда оно стояло на тумбочке по 5-6 часов (вероятно потом его сливали в помойку) – было очень обидно, что молоко никому не нужно. Матка была перерастянута и сокращалась очень плохо, поэтому вместе с капельницами по шесть часов в день, в один прекрасный день мне дали таблетку. Эффект был такой, что я не испытавшая родовых схваток, в полной мере прочувствовала как это должно было быть. Лихорадило меня 13 дней, в течение 10 минут температура могла подняться до 39 и упасть до 36 по 2 раза – остались кусочки плаценты. С ужасом вспоминаю три ручные и последнюю (19 июля) «инструментальную» чистку под общим наркозом, после которого мне показалось, что я умерла. С улыбкой вспоминаю эпизод, когда после наркоза я пришла в себя, Наргиза Константиновна спросила меня, что я хочу. Первое, что пришло в голову в тот момент - чтобы поменяли постельное бельё (его не меняли ни разу за две недели); и второе, чтобы расцедили одервеневшую грудь. Санитарке, отвечавшей за постельное бельё тогда сильно влетело, мне даже было неудобно перед ней, хотя, конечно я была права. А грудь расцедила мне пожилая (65 лет) нянечка с волшебными руками. На следующий день 20 июля в пятницу (первый день, когда у меня не было лихорадки) мне первый раз за две недели разрешили помыться, и я засобиралась домой. Отпускать не хотели, но я настояла. Выписали меня с гемоглобином 71 ед. В вертикальном положении я могла находиться не более 10 минут, поскольку ноги не держали, лицо было прекрасного зелёного цвета, весила я меньше, чем до родов, поэтому первые два месяца передвигалась я только, вися на муже. Наша квартира на 4 этаже без лифта казалась чем-то вроде Эвереста. Если бы ни мама и не муж, я не знаю, как бы я справилась с уходом за детишками в тот период.

После выписки 20 июля, муж возил меня каждый день к детям в больницу, я кормила их своим молоком. Лежали они в прозрачных пластиковых кроватках, похожих на лотки, в боксе ещё с двумя близнецами. Как ни смешно это звучит, но в отделении они были самые крупные, поэтому мамочки мне завидовали и прочили скорую выписку. И вот, наконец-то, 27 июля выписали моих деточек с весом 2420 Мишу и 2320 Машу, и «мамины-папины солнышки» оказались дома. И началась наша новая, не менее трудная, но намного более интересная, история…

Сейчас, вспоминая и со смехом и со слезами события годичной давности, я могу сказать, что большего счастья в жизни, большего ощущения, что живёшь ты не напрасно, что ты нужен своим крохам, а они нужны тебе, быть просто не может. Я очень счастлива. И желаю счастья всем вам.